Луна прямо по курсу. Какая большая луна весит над гребнями гор, цепляясь за вершины. Никогда не думал, что луна может быть такой большой и выпуклой. Под ней ярко освещенный кусок хребта. Чем дальше вправо и влево от луны, тем слабее просматривается рельеф гор и, наконец, сливается с черным небом. Но я знаю, что эта черная зубчатая гряда уходит вправо по кругу, проходит за моей спиной и, замыкая круг, подходит к яркому участку, освещенному луной. Этот замкнутый хребет образует огромную чашу, внутри которой находится Чарикарская зеленка и Баграм.

Мы двигаемся по дну этой чаши. Свет фар БТРа выхватывает маленький клочок дороги, и от этого тускло освещенного кусочка серой земли вокруг кажется еще темнее. Я сижу на броне, ноги в люке механика. В наушниках шлемофона мягкий шум эфира, который обволакивает тебя всего, успокаивает. Рокота двигателя совсем не слышно, но его работу чувствуешь всем телом через вибрацию корпуса бронетранспортера. Каждой клеточкой ощущаешь ровную работу сердца машины.

Наш 345-й отдельный парашютно-десантный полк получил задачу — совершить 400-километровый марш и на одном из участков границы в районе Джелалабада провести разведывательно-поисковые действия с целью уничтожения складов с оружием и боеприпасами.

Колонна тронулась в путь совсем недавно. Это длинная гусеница, которая двигается вперед, и каждым ее шагом управляет командир.

Проходит несколько часов, и мы втягиваемся в ущелье. Маленькая речушка, которая бежала слева от дороги, резко уходит вниз. Слева — огромная пропасть. Дорога едва позволяет в некоторых местах разъехаться двум автомобилям. Справа — отвесная скала, вершины которой не видно. Не заметил, как рассвело. Входили в ущелье — было темно, и вдруг как-то сразу показалась розовая полоска солнечного света, и я отчетливо увидел прямо под собой, далеко внизу, хвост нашей колонны. Стало страшно от осознания того, что забрались так высоко.

Вот перевал пройден. Подумалось, что самое трудное уже позади, но это было только начало марша. При завершении спуска механик одной из машин не справился с управлением, и машина врезалась в скалу. Когда я подъехал, пострадавшим уже была оказана первая помощь. Двое из них сидели в тени под скалой, а третий лежал на носилках, рядом с ним фельдшер.

— Ко мне подошел врач. Невысокого роста светловолосый капитан, похожий на юношу. Дело свое знал, уже больше года воевал в Афганистане.

— Ну что, Иван? — спросил я врача.

— У одного сломана нога, у другого — ключица, ссадины. А вот третий…

На носилках лежал механик, облизывая пересохшие губы. Было ясно, что ребят необходимо эвакуировать в госпиталь. Я подошел к своему БТРу, надел шлемофон, вызвал командира.

— Рубин, я 505-й, прием.

В наушниках шум, казалось, меня никто не слышит, но буквально через несколько секунд: «505-й, я Рубин, что с ребятами?»

Узнал голос командира. Во время марша он всегда сам находился на связи. Я доложил обстановку. Вариант эвакуации был отработан. Колонна продолжала движение, а я остался с группой эвакуации, в которую входили две радиостанции для связи с Кабулом и вертолетами, санитарная машина, БМП и БТР. Поставив задачу радистам на организацию связи и вызов вертолетов, подошел к раненому механику. Он начал что-то объяснять. Понял — просит забрать его документы, которые остались в машине.

Отправив раненых вертолетами, наша колонна из пяти машин тронулась в путь. В движении связи с полком не было. Совсем рядом, слева, опять журчала речка. Встречный ветерок и близость воды сбивали жару. Из головы не выходил механик, его фамилия навсегда осталась в моей памяти. Почему он беспокоился о документах. Разве это было самое важное для него в тот момент. Неужели он не понимал, что умирает? Наверное, нет. Он умер в госпитале вечером того же дня.

Появилась связь с полком. Мы двигались со скоростью около пятидесяти километров в час и надеялись скоро догнать колонну полка. Мои мысли прервал радист: «Товарищ подполковник, там что-то случилось!»

Я схватил шлемофон, который висел на люке. Услышал в эфире голос командира дивизиона. Из доклада понял, что одна из его машин подорвалась, пять человек ранено. Развернул карту, нашел место подрыва. Подрыв на маршруте впереди меня километрах в 15-20. Дал команду водителю: «Гони!»

В эфире опять мягкий успокаивающий шум. Как будто несколько минут назад и не было тревожных, разрывающих душу сообщений о подрыве и о том, что пять наших ребят где-то совсем рядом нуждаются в помощи.

Подрыв, как хлестко бьет это слово. Все внутри холодеет, когда видишь впереди всплеск и, как при замедленной съемке, беспорядочно кувыркаясь, взлетает вверх колесо БТРа, как срывает с брони людей, и только потом уже слышишь этот сухой треск, который вдруг грохотом рассыпается по ущелью, отражаясь от скал.

За очередным поворотом открылась холмистая местность. Мы вырвались из плена ущелья. Казалось, здесь больше воздуха, отчего легче дышится. Вдоль дороги появились зеленые виноградники.

Издали увидел на дороге машины и людей. Дорога на этом участке была покрыта асфальтом. Посреди асфальта зияла воронка диаметром метра два и метр глубиной. Тягач вместе с гаубицей, напоровшегося на огненный смерч взрыва, отбросило вправо и он по инерции, перелетев через кювет, пролетел еще метров десять вперед. Как конь, взметнувшийся на дыбы, устремив свои пустые глазницы окон в небо, ощерился вывернутым наизнанку броневым щитом днища.

Я подозвал к себе начальника радиостанции. Пожилой прапорщик, это был его последний выход перед заменой: «Владимир Николаевич, разворачивайте радиостанцию, вызывайте вертушки. Будем находиться здесь, пока не отправим раненых».

В сознании с самого первого момента, как я только увидел подорвавшихся людей и машину, крутилась какая-то мысль, но никак не мог ее осознать и вдруг понял, что меня так поразило. Все вокруг: воронка, броня, лица и руки раненых были черными, как сажа. Тогда впервые, через месяц после прибытия в Афганистан, я увидел черные, покрытые копотью от взрыва, лица парней и подумал: «Что они видели в своей жизни за девятнадцать лет. Наверняка, очень немного. Но с этой минуты для них начинается другая жизнь. Границей между этими жизнями стал подрыв. Теперь, вернувшись домой, они не смогут остаться такими, какими были».

Иван с санитаром и двумя солдатами укладывал механика на носилки. Я наклонился над раненым, повернув голову в мою сторону, он довольно громко произнес: «Не отрезайте мне ногу. Без ноги я жить не хочу».

От бессилия чем-либо помочь этому юноше к горлу подкатывался комок, с трудом сдерживал слезы. Попытался его успокоить, как мог.

Иван зачем-то на носилки рядом с обрубком правой ноги положил ботинок с оторванной ступней.

Механик посмотрел мне в глаза:

— Покажите мне воронку, место, где я подорвался.

— Зачем тебе это?

— Не знаю. Хочу запомнить.

Мы стояли рядом с искалеченной машиной. Прошло не более десяти минут с момента нашего прибытия к месту подрыва. Иван, как будто оправдываясь перед кем-то, объяснял:

— Ему ногу защемило вывороченным броневым листом. Фактически нога была перебита и держалась только за счет сухожилия. Не отрезав ногу, мы не смогли бы его вытащить из тягача.

Личный состав расчета получил тяжелые контузии. У командира, находившегося во время марша рядом с механиком, серьезная травма обеих ног.

Начали готовить площадку для вертолетов. Потом загрузили раненых в вертолеты и тронулись в путь.

Скоро совсем стемнело. Мы ехали с максимальной скоростью, желая быстрее догнать полк. Слева от дороги вместе с нами бежала огромная луна. Неожиданно свет фар выхватил впереди машину с эмблемой нашего полка. Я доложил командиру, что догнал хвост колонны.

— Как дела, Дмитрич? — спросил командир.

— Нормально — ответил я.

Александр Греблюк, подполковник запаса.